Не судьбы, но обрывки. Не жизнь, а угроза. Не лицо, а тень. За счёт такой подачи роль человека в современном мире проступает чётко и ясно. Люди вытесняются из окружающей среды, и ценность их всё меньше и меньше.

Завершившийся театральный фестиваль «Сезон Станиславского» можно назвать парадом режиссёров: Эймунтас Някрошюс, Кристиан Смедс, Марк Захаров, Ли Бруер, Кама Гинкас. Однако самое интересное во всех их спектаклях — актёры. Москва открыла для себя много новых имён.

Несмотря на пресловутый кризис и жёсткую конкуренцию с другими театральными фестивалями, «Сезон Станиславского» по сравнению с прошлым годом предложил не только более богатую и разнообразную, но и более качественную гастрольную программу.

В чём суть «Сезона Станиславского»? Только ли в попытке поддержания традиций, продолжения и развития хорошо известного театрального направления? Безусловно, и в этом тоже.

Экзотики здесь меньше, чем на любом другом фестивале. Зато встречаются интересные осмысления классики. Начинающих режиссёров тоже не встретишь. Сплошь мэтры. Но мэтры не скучно-нафталинные, а живые, озорные, красивые.

Конечно, почерк у всех несхожий. Оттого стилистический разброс на фестивале велик. У Ли Бруера — лютый фарс, у Камы Гинкаса — углублённый психологизм, у Кристиана Смедса — настоящий рок-н-ролл на основе классического текста.

Но всех их объединяет интерес к фигуре актёра. Каждый транслирует и стиль, и замысел через актёрский организм.

Дамы начинают

Сразу в трёх спектаклях — «Медее» Камы Гинкаса, «Комнате Изабеллы» Яна Лауерса и «Кукольном доме» Ли Бруера — в центре фигура женщины. Героини.

Именно женский образ, женская судьба сегодня в театре становится особенно актуальной. Мужчина-герой потихоньку вытесняется с пьедестала. Возможно, потому, что женщина-героиня способна на более серьёзные, изменяющие мир поступки.

Режиссёру Каме Гинкасу свойственно открывать героинь. Один из самых значимых и сильных его спектаклей, «К.И. из «Преступления», подавал всем известный сюжет Достоевского через фигуру трагической Катерины Ивановны, бесстрашно вступающей в бой с роком.

В «Медее» героине уготована тоже нелюбимая. Вернее, разлюбленная. И, как ребёнок, жаждущая человеческого тепла.

Медея Екатерины Карпушиной живёт на пределе возможностей. Она ранена так глубоко, что на глазах превращается в зверя. Хотя ей не отказывает ни рассудок, ни сердце.

Весь спектакль — это стон боли. Крик о помощи. Обречённая, она бьётся всё сильнее — и в итоге находит адекватный выход своим страданиям. Медея уйдёт в небо, как безгрешная, потому что высшие силы простят её. Её, больше всего на свете желавшую просто жить и быть счастливой.

Через все круги ада проходит и ибсеновская Нора Хельмер, героиня «Кукольного дома».Полноценная женщина среди карликов. Страшных не ростом своим маленьким, а душой маленькой.

Актриса Мод Митчелл виртуозно проходит путь от умело справляющейся со своей участью притворщицы, вынужденной играть по чужим правилам, до богини-андрогина, исчезающей в дыму и оставляющей маленького Торвальда безуспешно бегать в её поисках.

Оказывается в плену у мужчин своей жизни и Изабелла из причудливого бельгийского музыкально-драматического сочинения «Комната Изабеллы».

Сильная, самодостаточная, гордая, она всю жизнь сражается. Сначала с двумя отцами — настоящим, сильно пьющим и замученным «внутренними голосами», и выдуманным, в призрак которого она романтично верит. Потом — с возлюбленным, не сумевшим её удержать, и с собственным внуком, вступая с ним в интимные отношения.

На театральном фестивале «Сезон Станиславского» показали американский «Кукольный дом», литовского «Идиота» и эстонскую «Чайку»: как нам обустроить классику и приспособить её к нынешним временам?

Изабелла жаждет быть свободной, и у неё это почти получается. Только вот не любит судьба таких уверенных, вот и подкидывает им бесконечные испытания. Спектакль выстроен как воспоминание, и Изабелла (Вивиан де Мюнк) предстаёт дамой уже сильно не юной.

Что не мешает ей быть бойкой и ироничной и до конца сохранять лицо.

Погибать молодым

Несколько режиссёров вывели на сцену сразу группы молодых актёров. Новое поколение. Чтоб показались во всей красе. Благо и роли им соответствовали.

Порой известный классический сюжет заостряется, когда понимаешь, что речь идёт о молодых людях. Их лица порой скажут больше, чем текст и придуманные автором черты.

Самая впечатляющая компания — в «Идиоте» Эймунтаса Някрошюса. Для Даумантаса Цюниса роль князя Мышкина — дебютная.

И поначалу кажется, что герой решён традиционно. Привычно. Эдакий белокурый ангел. Беспомощный, хрупкий. Его шпыняют все кому не лень.

Ан нет. Не так всё просто. За обликом восторженного и милого существа постепенно вырастает человек жёсткий, сложный, смертельно опасный. Человек-конфликт.

Именно он сознательно вносит бешеный сумбур в души и жизни всех окружающих. И это — не снимая маски ангела. Жутко.

Эльжбиету Латенайте в Москве уже видели в роли Маргариты в «Фаусте» того же Някрошюса. Безгрешность и романтичность сочетается в её облике с живостью и чувственностью.

В «Идиоте» она играет Настасью Филипповну, роковую и несчастную. Хотя собственно рока в ней совсем немного. Обычная женщина. Молодая, интересная. Очень одинокая.

А страсти-то сильные вокруг неё, вот и приходится соответствовать. Хотя порой самой страшно. В финале она смотрит прямо в глаза Рогожину — как смотрят на хищного зверя. Не боится отвести взгляд. За что и расплачивается — в следующую секунду он всадит в неё нож.

Неведом страх и Косте Треплеву из чеховской «Чайки». Для финского режиссёра Кристиана Смедса он самая главная фигура в его отвязном, весёлом спектакле.

Юхан Ульфсак, сын знаменитого Лембита Ульфсака (который отлично, смело и саркастично играет в «Чайке» Аркадину), делает своего героя первооткрывателем. Всего: мира, театра, любви.

Ему всё интересно, он живёт интуицией, идёт вперёд, не задумываясь, а что там, за поворотом. И разочаровывается. Шаг за шагом. Свет меркнет, поступки становятся жесточе.

Ему в какой-то момент сильно надоедают и Нина с Машей — толку-то в их любви, если от неё нет счастья, и мать-притворщица, и вся компания вокруг. Нет в мире для него места. И это понимание страшнее самоубийства, которое режиссёр справедливо строит как игру.

А в иранском спектакле «Metabolic» режиссёра Аттилы Пессяни актёров вроде бы и вовсе не видать. Они, конечно, есть, но используются как составляющие странного, инфернально-галлюциногенного пространства.

Не судьбы, но обрывки. Не жизнь, а угроза. Не лицо, а тень. И за счёт такой подачи роль человека в современном мире проступает чётко и ясно.

Люди вытесняются из окружающей среды, их ценность всё меньше. Режиссёр даёт нам несколько секунд, чтобы увидеть чей-то образ, — и он тут же сотрётся.

А жизнь и есть вот это самое мгновение между тьмой и тьмой.