Пирогов Кирилл

Найти своего режиссера, команду единомышленников – мечта любого артиста, но воплотить ее в жизнь удается только единицам. Это дело случая. Или судьбы? В самом начале пути «проказница-шалунья» подарила Кириллу Пирогову встречу, которая определила его творческую жизнь – знакомство с Петром Наумовичем Фоменко и его гитисовским курсом, ставшем впоследствии костяком труппы «Мастерской». Он как «черенок», счастливо привитый  к буйно растущему новому дереву, сумел идеально «прижиться» в дивной компании радостных единомышленников, которая в начале девяностых казалась единственной надеждой на будущее нашего театра. Полина Кутепова, ставшая его постоянной партнершей и на сцене, и на экране, так вспоминает об их первой встрече:

«Кирилл -  из Щукинского училища, с курса Владимира Владимировича Иванова. Мы познакомились с ним во время работы над студенческим спектаклем по роману Уильяма Фолкнера «Шум и ярость», который ставил Сергей Васильевич Женовач. Он и пригласил участвовать в постановке ребят из Щуки, среди которых был Кирилл Пирогов. Мне кажется, то, что впоследствии Кирилл остался в нашем театре – неслучайно. У нас совпала группа крови, он оказался родственным этому театру.

Кирилл необыкновенно эмоциональный человек и очень музыкальный – эти качества проявились еще в студенческие годы. Он невероятно честен по отношению к делу, которым занимается, внимателен к партнерам, внутренне подвижен и открыт переменам, экспериментам, к каким-то партнерским сговорам – что очень важно в актере».

Став «своим среди своих» — основателей «Мастерской Петра Фоменко», Кирилл Пирогов кажется одним из самых точных воплощений ее  интеллигентного, игриво-ироничного милого образа. Однако недаром Полина Кутепова говорит о его открытости новому. Он относится к тем актерам, для которых ученичество, в самом высоком смысле этого слова, не ограничивается несколькими годами, проведенными в студенческой аудитории, а продолжается всю жизнь. Его тонкое чутье, умение слушать и слышать режиссера, позволяет ему быть замечательным партнером художников совсем другой школы. Режиссер Кирилл Серебренников, снимавший Пирогова  в двух своих сериалах: «Ростов-папа» и «Дневник убийцы» — удивлялся необыкновенной по нашему времени его сосредоточенности на  деле, которому он себя посвятил:

«Артист Пирогов являет собой редкий у нас тип артиста-художника. Он придирчив к себе, сложен в общении, не очень-то интересуется внешним миром, но зато очень — искусством, которому служит. Он тщателен в выборе материала и само его пребывание в прекрасной оранжерее, которая называется Мастерская Петра Фоменко, в качестве одного из главных цветков, говорит о том, что для него это не просто выбор художественного направления, но и выбор судьбы. Когда мы с ним работали, я очень точно понимал, что этого молодого парня ждет большое будущее и получение столь уважаемой премии как Премия Станиславского, которую дают профессионалы – лишнее тому подтверждение».

«Большие надежды» никогда не мешали Кириллу Пирогову вливаться в талантливые затеи даже на самых скромных ролях. В родной «Мастерской» он сыграл целое созвездие образов, никогда не деля их для себя на большие и маленькие – «они все прекрасные по-своему» - говорит артист. И каждая из них становилась ступенью к тому мастерству, которое так ярко раскрылось в его работах последних лет: Тузенбах в «Трех сестрах»», Беранже в «Носороге», наконец, Жак-меланхолик в «Сказке Арденнского леса» , о котором один из членов жюри Премии им. Станиславского — известный шекспировед и театральный критик Алексей Вадимович Бартошевич — восторженно писал:

Я всегда держал Пирогова за умного, тонкого актера, но не ожидал такого уровня понимания смыслов, такой внутренней грации, такого соединения иронии и, как когда-то говорили, «чувства».

Жак с неотразимой убедительностью проповедует прелести бродяжнической жизни, но, добравшись до кульминации, вдруг улыбается и обрывает себя ироническим летучим «хотя». В этом повисающем в воздухе полувопросительном слове вовсе не отрицание смысла только что отзвучавшей проповеди, но насмешка над самой возможностью что-либо проповедовать. Ничто не окончательно — никакая вера, никакой выбор. И это вовсе не релятивизм — просто осознание волшебной незавершенности бытия, его открытости, его неравенства самому себе… Ничто не окончательно. Как могли бы выразиться философы, здесь ставшему предпочитают становление. Если не бояться впасть в столь презираемый ныне пафос, можно сказать, что за этим фоменковским «хотя» — чувство неисчерпаемости жизни, готовность с открытым сердцем принять и ее веселье, и печали, которые тоже ведь образуют прозрачную и плотную материю шекспиро-фоменковского «театра-мира».

Ольга Петрова